Лучший коммент о Ефремове который я видел.

– Ефремов как человек какой?

– Он задержался где-то в детстве или в юности, когда все квасили, гуляли, курили, нюхали. Со временем человек или уходит из этого мира по объективным причинам, или одумывается и понимает, что дальше так нельзя и ничем хорошим это не закончится.

Михаил остался в том состоянии, когда в молодости бравировал поведением артиста-пьяницы и всеобщего любимца-клоуна: «Это же наш Миша – ему можно!». Вот он пьяный за руль сел, гаишники остановили: «Все понятно, это ж Миша, поезжай дальше, только поаккуратнее…». В театре вылез на сцену пьяный, никто не осудил: «Ну это же Миша!».

Появилось даже такое выражение «Этожемиша!», как «Онижедети!». Но кто-то должен был его остановить. К сожалению, сакральной жертвой стал рязанский простой мужик, который никому ничего не сделал плохого. Остановил его ценой жизни.

И здесь начинается другая история. Алкоголь практически разрушил Ефремова как личность. Поэтому последние месяцы мы наблюдали его метания и беспомощность. Он понимал, что совершил, но также понимал и то, что не хочет в тюрьму. Растерялся, не зная, что ему делать. Потому что до этого ему все позволялось.

В «Гражданине поэте» он глумился и кривлялся, не задумываясь ни над чем. Хотя на самом деле он абсолютно аполитичен. Ему вся политика глубоко пофиг. Ему без разницы патриоты и либералы, лишь бы он мог бухать и актерствовать. Когда напивался, любил читать на публике стихотворение Михаила Светлова «Ночь стоит у взорванного моста // Конница запуталась во мгле...». Приходил в клуб «Маяк» или в ресторан «Хлестаков» Антона Табакова и устраивал шоу имени Миши Ефремова.

Я его трезвым-то помню один раз, когда пересеклись в турпоездке. Он летел на Афон, в Грецию, накануне собственной свадьбы или венчания, чтобы очиститься духовно. Тогда он был совершенно нормальным, адекватным, мы общались в очереди на погранконтроль в Афинах. Все остальное время, насколько я помню, при наших встречах Миша был невменько.
https://www.sports.ru/tribuna/blogs/golovin/2836309.html#supertop

Формирование наций: суть конфликтов постсоветских республик

Семен Уралов:
Армяно-азербайджанская война показывает сущность конфликтов между постсоветскими элитами.
Нациестроительство находится в завершающей фазе.
Так как истоки своих государственностей элиты национальной периферии ищут в архаике, то конфликт с соседями неизбежен.
Все наши соседи считают себя народами с тысячелетней историей и наследниками собственных имперских проектов.
Если бы постсоветские элиты пограничья признали очевидный факт, что все они являются выходцами из общего имперского проекта, то многие вопросы снялись сами по себе.
Но в таком случае элитам придётся предъявлять обществу хоть какие-то проекты будущего. А с этим проблемы.
Поиск тысячелетних прав на спорные земли снимает вопрос о будущем.
Поэтому и возникают войны, подобные нынешней.
Правда формирование новых наций на такой основе приводит к созданию анти- наций. На такой идентичности далеко не уедешь. Но зато подобными анти- нациями проще управлять.

https://t.me/su2050/448

В. Мараховский о врагах прогресса.

Минутка врагов.
Самый главный враг прогресса в сегодняшнем мире, ув. друзья - это человек с памятью, терпением и привычкой рассуждать.
С какой стороны ни посмотри на такого человека - он враг прогресса.
Collapse )

Почему об этом никто нигде не говорит??!!??



В 1866 году галицкий просветитель, будущий издатель одноимённого органа «Русской рады» Иван Григорьевич Наумович писал:
«Русь Галицкая, Угорская, Киевская, Московская, Тобольская и пр. с точки зрения этнографической, исторической, языковой, литературной, обрядовой — это одна и та же Русь… Мы не можем отделиться китайской стеной от наших братьев и отказаться от языковой, литературной и народной связи со всем русским миром».
Взято отсюда: https://t.me/Tretii_Rim/3689

Гореотумизм. Почему у них почётно презирать Родину

У российского медиакласса принято говорить с народом едким суровым голосом правды. Набор правды двести лет как не меняется (в полном соответствии с концепцией единства русской истории) и состоит в том, что такую нелепую страну уважающий себя человек уважать не может. Не заслужила, не за что.

Медиакласса разного уровня у нас -- где-то миллион. Поэтому он сам себе и творцы, и аудитория. Согласие насчёт России у них такое, что творцы иногда слишком увлекаются.

Вот, например, едко рубит правду журналист Лев Новожёнов: "Вполне возможно, что проблемы многих из нас заключаются в том, что когда-то давно, в раннем детстве, нас не усыновила никакая американская семья. И даже если бы нас использовали на органы, вполне возможно, что кто-то из нас был бы органом вполне добропорядочного человека. Не так уж и плохо, я считаю, чем быть каким-нибудь козлом на площади Курского вокзала и просить докурить чинарик".

В библейской притче про Лазаря и богача богач попал в ад только за то, что радовался жизни, жрал и пил, не замечая страданий нищего Лазаря у порога своего дома. Я не знаю, какой стороной своего организма Лев Юрьевич читал Библию и читал ли он её вообще, но мне почему-то кажется, что он никакой стороной не мог там прочесть, что богачу следовало разобрать Лазаря на органы и отослать в Рим.

Collapse )

От карнавала к цирку.


Что делать России, окружённой политическими фриками?

Политика / События и мнения / Позиция
Евстафьев Дмитрий

От карнавала к цирку
То ли люди, то ли куклы, то ли политики, то ли участники карнавала
Российское общество, выражаясь дипломатично, недоумевает. А говоря по-простому, откровенно возмущено тем, как из нашей страны пытаются «выбить показания»: Российское государство должно признаться в причастности к злодейскому отравлению Алексея Навального.

Даже сохранившие здравый смысл либералы не могут понять, как можно признать причастность к страшному, как ни крути, преступлению, да и сам его факт, без доказательств. А вокруг недоумевающей, возмущающейся России кружатся в вальсе европейские политики всех мастей, требуя, требуя, требуя... Признайте хотя бы что-нибудь! Признайте хотя бы принципиальную возможность, что кто-то кое-где у вас порой способен замыслить такой способ умерщвления «главного оппозиционера»!

Мы возмущаемся, переходим на крик, взываем к логике! Но сами замечаем, что выглядим комично в этом поиске причинно-следственных связей. Ведь ничего нового, удивительного не произошло. Это издевательское мелькание масок в политическом круговороте вполне предсказуемо. Как предсказуемо было то, что «отравят» Навального именно «новичком», что «твёрдые доказательства» России не покажут, что будут готовить новый пакет санкций, что потребуют остановить строительство «Северного потока 2». Предсказуемы были и персоны, которым доверят публично требовать «международного расследования». Как и те, кто будет им поддакивать из-за политических кулис.

Конечно, карнавальность глобальной политики не является для нас чем-то неожиданным. Мы уже много лет наблюдаем фрикизацию политических лидеров, в ряду которых даже Тереза Мей с некоторых пор выглядит образцом благопристойности. Для Бориса Джонсона и Дональда Трампа карнавал – фирменный стиль. Макрон тоже не отстаёт от моды, настойчиво стремится оказаться в центре карнавала: то он перед камерами выкаблучивается с женой, то фотографируется с полуголыми неграми. Ангела Меркель казалась вроде бы откровенно скучным и даже унылым зрелищем, но её недавнее выступление с обличением России – что это, если не карнавал? В маске, выражающей «звериную серьёзность»...

Всё это иллюстрирует тот путь, что играючи проделала мировая и прежде всего европейская политика. И этот путь можно было бы назвать «от карнавала к цирку».


И вот уже неспособную связать два слова Светлану Тихановскую признают юридически обязывающей формулировкой в качестве президента Белоруссии. А из цилиндра фокусника появляется пластиковая бутылочка со следами то ли «новичка», то ли губной помады, но это уже неважно. И этот откровенный цирк оформляется вполне серьёзными формальными документами с гербами и печатями. Начинающие клоуны заполняют паузы между основными номерами реальной политики, той, которая, по Бисмарку, будет утверждаться «железом и кровью», войной и насилием.

Это движение от карнавала к цирку не взялось из ниоткуда. В нём – стратегия «кукловодов» (и только не надо нам рассказывать, что ничего такого нет, потому что быть не может). Стратегия показать, что политика – это всего лишь представление, не имеющее отношения ни к реальной жизни человека, ни к его реальным потребностям.

В чём наша российская наивность? Мы полагаем, будто карнавальность лиц не перейдёт в карнавальность политических систем. Видимо, нам крепко вдолбили в головы идею всесилия «демократических институтов», способных переварить любых клоунов, компенсировать пробелы в образовании политиков, их безнравственность и дикость. Но институт, последовательно заполняемый клоунами, структура, руководимая клоунами, рано или поздно становится цирком. А разница между карнавалом и цирком очень существенна: карнавал – на время, цирк – навсегда.

И вот уже ОБСЕ, ОЗХО и даже ООН, с их многочисленными комитетами и комиссиями, становятся всего лишь цирковой площадкой со странными людьми, не способными внятно ответить ни на один простой вопрос.

Помните, как пел Владимир Высоцкий: «Я не люблю манежи и арены, / На них мильон меняют по рублю...» Так и получалось с мировой политикой, где «мильон» национального суверенитета, права народов самим управлять своим будущим разменяли на «сопричастность» и «общечеловеческие ценности». Которые в итоге оказались мишурой, манипуляцией циничного фокусника.

Во времена «карнавала» ещё можно было требовать «справедливого разбирательства», добиваясь периодически мелких сатисфакций. Теперь в этом бесконечном геополитическом цирке предлагают просто поверить на слово, что некто с сомнительной наружностью умеет показывать фокусы. Он ничего не достанет из чёрного цилиндра, но за билет вы заплатить обязаны.

Как интересно... Право на членство в «цивилизации» теперь обеспечивается вашей готовностью верить в чушь, причём не на разовой, а напостоянной основе. Как, например, верят и повторяют откровенную чушь лидеры белорусской оппозиции, вероятно, на сегодняшний день новые «лучшие ученики».

С Россией получилась презанятная картина: на главный мировой карнавал, коим являются G7 и прочие тусовки «коллективного Запада», нас не позвали. Взамен выдали бесплатную контрамарку в цирк местного значения, в котором «дело Скрипалей» (кстати, как они там?), «казус Навального», обещание учесть интересы России в Белоруссии после того, как.... После того, как что? Как нынешняя белорусская государственность, созданная вообще-то в сентябре 1939 года, превратится в прах истории?

А мы энергично пытаемся доказать, что нам не надо в «цирк», нам надо в «оперу», где обсуждают серьёзные вопросы и где можно хоть о чём-то договориться в антракте за бокалом шампанского. Мы что, не понимаем, что билетов в «оперу» уже не выдают даже большинству членов этого самого «коллективного Запада»? Да и старая добрая фешенебельная «опера» изрядно видоизменилась: в антрактах там то и дело поножовщина с выносом тел вроде бы солидных людей – от Николя Саркози до Стива Бэннона. Разве мы не видим, что происходит в США? Мы не видим битвы всех против всех, которая разворачивается даже среди транснациональных корпораций? Хуже того – между финансистами, что грозит разрушением основ американской гегемонии.

450-karikatura.jpg
ВИТАЛИЙ ПОДВИЦКИЙ / РИА НОВОСТИ

Самое время не доказывать своё право на билет в «оперу», не интересоваться, когда будет следующий карнавал и придёт ли на него Алексей Навальный, а понять, что, кроме цирка, уже ничего не будет. Что сакраментальным вопросом становится: куда уехать из цирка?

И действительно, куда?

К себе. В необъятную нашу Россию, которую осваивать да осваивать. В то социальное пространство, созданное современными информационными технологиями, которое, если не будет освоено нами – будет освоено против нас. Что, собственно, и происходит. В создание, если хотите, новой соборности, нового взаимодействия государства и общества. В противовес карнавальной демократии, на каждом своём витке всё больше отделяющей общество и государство друг от друга...

Мы никогда не победим в геополитике и в геоэкономике, участвуя даже в карнавале, не говоря уже про цирк. Мы слишком для этого не приспособлены, у нас другие представления о подлинности и правде. Наш мир может быть привлекателен внешне, только будучи гармоничным внутренне. И это важное отличие от мира западного карнавала-цирка, достигающего гармонии, только поглощая, поедая чужие пространства. Русский мир – это мир строителей, созидателей, даже если им приходится порой быть воинами. Так что давайте построим свой... Наверное, театр. Классический народный театр. Где каждый может найти себе место по душе и где не будет идиотизма расового, гендерного и сексуального квотирования.

И люди к нам обязательно потянутся.

https://lgz.ru/article/-37-6752-16-09-2020/ot-karnavala-k-tsirku/

Культура, зацикленная на сексе – антисексуальна.

15 сентября 2020, 12:24
Сергей Худиев
публицист, богослов

Заголовки про папу Римского Франциска, который «назвал секс божественным удовольствием», отчасти можно поставить в упрек журналистам, гонящимся за кликбейтом, отчасти – неосторожности самого понтифика или, возможно, даже его желанию понравиться. Ожидаемо, они вызвали поток самых ироничных комментариев.

Речь идет о том, что в интервью для книги «TerraFutura» итальянского писателя и основателя движения «слоуфуд» Карло Петрини папа Франциск сказал, что удовольствие от хорошей еды и секса «исходит напрямую от Бога».

Собственно, ничего неожиданного или спорного тут нет – удовольствие от супружеской близости (как и от хорошо приготовленной пищи) не является чем-то греховным. Это дар Божий, его следует принимать с благодарностью. Проблема, однако, в том, что мы живем в культуре, которая все более зациклена на сексе – и в то же время все более антисексуальна. В этой атмосфере очень трудно высказать традиционный христианский взгляд на человеческую природу и не быть понятым неправильно. Эта ситуация, впрочем, не является новой – она напоминает то, с чем Церковь уже имела дело в античном мире.


Исторически христианство с самого начала столкнулось с комплексом представлений, которые получили название «гностицизма» – от греческого слова «гнозис», то есть «знание». Гностики претендовали на то, что они тоже христиане – только лучшие, продвинутые, посвященные в тайны, сокрытые от рядовых верующих. В реальности гностицизм отрицал христианство в самых его основах.

Библейское откровение говорит о том, что Бог сотворил все «хорошо весьма», материальный мир (включая человеческое тело) – благое Божие творение, которое, хотя и повреждено грехопадением, является изначально и фундаментально хорошим. Супружество – часть доброго Божьего создания, как и пища.

Фото: Ralf Hirschberger/DPA/ТАСС

Ветхозаветная книга Причтей, предостерегая юношу от «жены чужой», в то же время прославляет радости законного брака: «Источник твой да будет благословен; и утешайся женою юности твоей, любезною ланью и прекрасною серною: груди ее да уповают тебя во всякое время, любовью ее услаждайся постоянно» (Притчи 5:18-19).

Первое свое чудо Господь Иисус совершает на свадьбе, превращая воду в вино – благословляя таким образом и супружество, и пир, а апостол Павел резко порицает еретиков, «запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением. Ибо всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением» (1 Тимофею 4:3-4).

Христиане верят в то, что Бог воплотился в материальном теле – и что в конце времен мы сами будем воскрешены в материальных телах. Гностики, однако, считали материю чем-то плохим, созданием демиурга, а не истинного Бога, а спасение видели в освобождении от уз материальности. Это приводило их к двум противоположным заблуждениям в области этики – гипераскетизму и распущенности.

Часть гностиков отвергали любую сексуальную жизнь (в том числе законный брак), были веганами и вообще жили в строжайшем воздержании. Другие, напротив, предавались разврату, полагая: то, что происходит с этим презренным телом, не имеет отношения к душе. Две эти крайности сходились в одном – в отвержении такого блага, как естественный и законный брак, сотворенный и устроенный Богом.

В наши дни большинство людей и не слышали о гностицизме – но современный нам мир следует теми же кривыми путями. С одной стороны, близость подвергается принципиальному обесцениванию – это не величайший дар, который является вершиной любви, преданности и заботы, а что-то максимально обезличенное и обесчеловеченное, не предполагающее ничего похожего на человеческие отношения, как на бегу съеденная шаурма.

Как уже довольно давно отмечал психолог и философ Виктор Франкл, «дезинтеграция сексуальности, вырывание ее из контекста личностных и межличностных внесексуальных отношений означает, говоря одним словом, регресс. Однако в таких регрессивных тенденциях находит свой единственный шанс, свой уникальный бизнес индустрия сексуальных развлечений. И начинается танец вокруг золотой свиньи. Опасным здесь с точки зрения профилактики сексуальных неврозов является принуждение к сексуальному потреблению, исходящее от индустрии «просвещения». Мы, психиатры, постоянно видим у наших пациентов, насколько же они под давлением этой индустрии «просвещения», манипулирующей общественным мнением, чувствуют себя прямо-таки обязанными стремиться к сексу ради него самого, развивать интерес к сексуальности в ее деперсонализированном и дегуманизированном обличье».

Слово «секс» в современном словоупотреблении, увы, означает именно это – поэтому употреблять его для папы было по меньшей мере неосторожно. Непонимание было гарантировано. Обилие «секса» в этом смысле приводит к пресыщению и неспособности реагировать на обычные стимулы – и люди пускаются в причудливые извращения на грани прямого криминала. Как это, например, показывает текущий скандал вокруг педофильского фильма Cuties, вышедшего на платформе стримингового видео Netflix.

С другой стороны – и это обратная сторона того же самого – мы видим нарастающую враждебность к полу. Трудно вообразить более антисексуальное зрелище, чем гей-парад: обрюзгшие мужики в аляповатом гриме, в подчеркнуто безвкусных женских платьях, изображающие из себя юных прелестниц – какие-нибудь мрачные аскеты могли бы специально придумать всю эту жуть, чтобы всякая похоть умерла от отвращения.

Кошмар трансгендерности, когда идеологические фанатики объявляют маленьких мальчиков девочками (и наоборот), чтобы кормить их препаратами, подавляющими нормальное половое созревание, а потом отрезать им гениталии, так чтобы они уже никогда не смогли жить нормальной супружеской жизнью или тем более произвести на свет детей, выглядит проявлением какой-то прямо мистической ненависти к человеческой сексуальности.

    Феминистки, которые принципиально отказываются быть привлекательными, чтобы не подстраиваться под мужские вкусы, на этом фоне выглядят еще весьма здравомысленными – по крайней мере, дело обходится без увечий. Но это находится на той же линии – принцесса не хочет быть принцессой, и не хочет себе никакого принца. Как и в древности, среди болезненной извращенности античного мира, Церковь и сегодня говорит о том, что брак – это нечто доброе и хорошее, а вот отрицать его, будь то ради разврата или ради гипераскетизма – большая беда.

    Когда юноша, который выглядит и ведет себя как юноша, встречает девушку, которая выглядит и ведет себя как девушка, они влюбляются, устраивают свадебный пир и с великой радостью и ликованием становятся супругами, чтобы любить друг друга, и хранить верность, и заботиться друг о друге и о детях, пока смерть не разлучит их – это достойно и праведно, должно и спасительно, прекрасно и угодно Богу. И то, что они испытывают при этом удовольствие – разумеется, очень хорошо. Так и должно быть.

    Так говорит христианская вера – да и не только христианская. Так говорит простой здравый смысл.

    Побеждает ли наука религию? (Часть2)

    Предполагаемый конфликт на уровне объяснений

    В атеистической публицистике можно постоянно наткнуться на утверждения вида «раньше люди считали, что чума или землетрясения – Божья кара за их грехи, но теперь-то наука доказала, что всё дело в микроорганизмах или тектонических плитах». Раньше люди верили в то, что дождь подаёт Бог, но теперь у нас есть наука метеорология, которая объяснила, что всё дело в движении атмосферных фронтов, а Бог тут не при чём.

    Здесь мы наблюдаем ошибку на уровне категорий. Для христианина промысл Божий в мире совершается через вторичные причины – в том числе через действие природных сил или людей. Таким образом, научные объяснения не исключают религиозные. Природные процессы, благодаря которым светит Солнце и идёт дождь, усилия земледельцев, пекарей, водителей, продавцов и других людей, через которых хлеб насущный попадает нам на стол, никак не отменяют – и не отменяли никогда – того, что именно Бог является подателем насущного хлеба.

    Это можно проиллюстрировать даже на чисто человеческом уровне. Почему кипит вода в чайнике? С точки зрения физики, потому что электричество преобразуется в тепловую энергию. Устраняет ли указание на эту причину объяснение на другом уровне – на уровне замысла и цели: «потому что я хочу выпить чаю»? Разумеется, нет. Мы, люди, постоянно используем природные процессы в своих целях и нам в голову не приходит отрицать целеполагающего агента на том основании, что он действует через те или иные законы природы.

    Тезис «дождь можно объяснить в рамках метеорологии, следовательно, его посылает не Бог» ничуть не более обоснован, чем «закипание чайника можно объяснить в рамках физики, следовательно, чай кипячу не я».

    Таким образом, научные объяснения тех или иных явлений (как именно развивается процесс) никак не вытесняют религиозных.

    Конфликт на уровне научных теорий: расизм и евгеника

    Нередко конфликт усматривают на уровне обретенных наукой знаний; и здесь нам, прежде всего, стоит напомнить, что конфликты между некоторыми верующими и некоторыми учеными, конечно, возможны – у всех людей разные мнения. Но, чтобы говорить именно о конфликте между «наукой и христианством», мы должны обнаружить столкновение не между мнениями разных людей, а между твёрдо установленными научными фактами и принципиальными истинами веры.

    И вот здесь между наукой и христианством действительно возникали непримиримые конфликты. Мы можем вспомнить, например, евгенику и расовую теорию.

    История науки – увлекательная и глубоко поучительная область знания; если бы её как следует преподавали в школах, мы могли бы избежать многих ошибок, связанных с современной наивной верой в непогрешимость и всемогущество научного знания. Веры, распространенной, конечно, не среди профессиональных ученых, а среди популяризаторов и энтузиастов – но все равно достаточно влиятельной.

    Эта история показывает, что иногда среди ученых, включая признанных научных светил, до сих пор окруженных почитанием, существовал консенсус, который мы сегодня признаем ложным или даже аморальным и неприличным.

    Томас Гексли – выдающийся британский зоолог, получивший за свою защиту теории эволюции прозвище “Бульдог Дарвина”, обогативший наш язык термином “агностик”, писал в своем эссе 1885 года “Эмансипация: Чёрное и белое”:

    “Вполне возможно, что некоторые негры лучше, чем некоторые белые люди; но никакой рациональный человек, знающий факты, не поверит, что средний негр равен или превосходит среднего белого человека. И если бы это даже было так, просто невероятно, что когда все неравенства будут устранены и наш родственник с выдающимися вперед челюстями получит равные условия без покровительства, но и без угнетателя, он сможет успешно конкурировать с его противником, у которой больший размер мозга и меньшие челюсти, в соревновании, которое основано на мышлении, а не на кусании. Высшие места в иерархии цивилизации будут, конечно, недоступны нашим смуглым родственникам, хотя нельзя сказать, что они с необходимостью ограничены нахождением на самых низших ступенях”.

    Другой выдающийся биолог – Эрнст Геккель, автор терминов «питекантроп», «филогенез» и «онтогенез», также был сторонником научного расизма и социал-дарвинизма. Фраза Геккеля: “Социальные науки – это прикладная биология”, как и другие элементы его наследия, были подхвачены и использованы национал-социалистами.

    Как пишет в своей книге “Онтология и филогенез» палеонтолог Стивен Джей Гулд, “Эволюционный расизм [Геккеля], его призывы к немецкому народу о расовой чистоте и непоколебимой преданности «справедливому» государству, его убеждение о том, что жесткие, неумолимые законы эволюции в равной степени управляют человеческой цивилизацией и природой, приписывая привилегированным расам право господствовать над остальными… всё это способствовало росту нацизма”.

    Разумеется, расовая теория, особенно, предполагавшая (как у Геккеля) полигенез, то есть раздельное происхождение человеческих рас, противоречила христианскому взгляду на единство человеческого рода, падшего в Адаме и искупленного во Христе.

    Другой конфликтной областью была практика так называемой евгеники, популярной в свое время научной дисциплины, которая исходила из того, что многие социальные язвы – такие как алкоголизм, бродяжничество и преступность – можно искоренить, сдерживая размножение людей с “плохой наследственностью”. В ходе евгенических мероприятий в одних только США были принудительно стерилизованы около 60 000 человек. Против этой просвещённой, научно обоснованной практики выступали замшелые религиозные фанатики вроде Г.К. Честертона, написавшего книгу4 “Евгеника и другие вида зла” (1922).

    Так что мы не можем сказать, что между наукой и христианской верой никогда не возникало принципиальных противоречий, но, к счастью, теперь они позади, «научный расизм», евгеника и социал-дарвинизм отвержены самим научным сообществом. Хотя, конечно, мы не можем быть уверены, что в будущем не возникнут другие конфликты – научное сообщество, как мы знаем по опыту, не обладает непогрешимостью и безошибочностью.

    Идеологизация науки

    Другое явление – идеологизация науки, когда её ставят на службу светским (и, как правило, воинственно антихристианским) идеологиям. Тогда ученые, верные линии партии, просто обязаны провозглашать, что «наука доказала, что Бога нет», иначе они, как минимум, лишатся своих постов. Мы наблюдали это в великих тоталитарных идеологиях ХХ века, и наблюдаем сейчас, когда в ряде стран научные выводы, не согласные, например, с господствующей ЛГБТ-идеологией, могут кончиться для ученого травлей, запретами и увольнением. Идеологии особенно громко уверяют, что «наука опровергла религию», потому что они сами являются светским аналогом религий. Они требуют веры и преданности, но при этом лишены религиозного опыта сосуществования и терпимости.

    В этом случае мы должны отдавать себе отчёт, что имеем дело именно с идеологией, а не с наукой. Практически 100% ученых в СССР были марксистами-ленинцами, но из этого не следует, что марксизм-ленинизм – это научный консенсус. Просто такова была господствующая на тот момент идеология.

    Так есть ли конфликт?

    На принципиальном уровне – нет. Конечно, люди всегда найдут причины для споров и конфликтов – и это даже не всегда плохо, споры побуждают нас размышлять и искать истину. Но представление о том, что наука как таковая в принципе враждебна христианской вере – идеологический миф. Как сказано в «Основах Социальной Концепции Русской Православной Церкви»,

    «Научное и религиозное познание имеют совершенно различный характер. У них разные исходные посылки, разные цели, задачи, методы. Эти сферы могут соприкасаться, пересекаться, но не противоборствовать одна с другой. Ибо, с одной стороны, в естествознании нет теорий атеистических и религиозных, но есть теории более или менее истинные. С другой – религия не занимается вопросами устройства материи.

    М.В. Ломоносов справедливо писал: наука и религия «в распрю прийти не могут… разве кто из некоторого тщеславия и показания своего мудрования на них вражду восклеплет». Эту же мысль выразил святитель Московский Филарет: «Вера Христова не во вражде с истинным знанием, потому что не в союзе с невежеством». Следует отметить и некорректность противопоставления религии и так называемого научного мировоззрения.

    По своей природе только религия и философия выполняют мировоззренческую функцию, однако её не берут на себя ни отдельные специальные науки, ни всё конкретно-научное знание в целом. Осмысление научных достижений и включение их в мировоззренческую систему может иметь сколь угодно широкий диапазон – от вполне религиозного до откровенно атеистического».

    Что мы и видим на практике – среди выдающихся учёных есть христиане, есть атеисты, есть люди, никак не определяющие своего отношения к христианской вере. Научное знание как таковое не делает человека атеистом – и не делало никогда.

    * * *

    Побеждает ли наука религию? (Часть1)

    Сергей Львович Худиев

    Побеждает ли наука религию?

    Содержание

    Конфликт чего и чего?Предполагаемый исторический конфликт: церковники веками сжигали ученых!Наука противоречит религиозным догмам?Предполагаемый конфликт на уровне методаПредполагаемый конфликт на уровне объясненийКонфликт на уровне научных теорий: расизм и евгеникаИдеологизация наукиТак есть ли конфликт?



    Тезис про «борьбу науки и религии» является едва ли не несущим для воинствующего атеизма – уберите его, и всё рухнет. Конечно, есть неверующие люди (как, например, палеонтолог и, по самоопределению, агностик Стивен Джей Гульд), которые ни в какую борьбу науки и религии не верят. Да и среди историков науки, которые объяснят вам, что «тезис конфликта» просто ошибочен, едва ли много людей благочестивых.

    Но такое спокойное неверие отличается от атеизма как ревностного миссионерского учения, которое побуждает людей заполнять youtube филиппиками против религии, а соответствующую аудиторию подписываться на эти каналы, желая укрепиться в атеистическом мировоззрении.

    Такой атеизм представляет собой комплекс представлений, оценок и, не в последнюю очередь, эмоциональных переживаний.

    Для него вера в то, что наука вытесняет, ниспровергает, побеждает и всячески разоблачает религию, – это такой же фундаментальный миф, как вера шумеров в Мардука, побеждающего чудовище хаоса Тиамат. Это миф, задающий ориентиры, позволяющий ощущать себя на правильной стороне истории, быть вовлеченным в космическую битву добра (в виде науки) против зла (в виде религии), пребывать в общении с истинными воинами света и утверждать свое превосходство – интеллектуальное и моральное – над глупыми приверженцами архаичных суеверий.

    Поэтому оно провозглашается с той же настойчивостью, с которой христиане провозглашают Воскресение. Разница между христианской верой и атеизмом такого рода в том, что, как христиане, мы нередко бываем призваны верить в то, что невозможно продемонстрировать, например, в ангелов, в то время как атеизм требует веры в то, что демонстрируемо ложно, – в то, например, что наука конфликтует с религией и к тому же побеждает в этом конфликте. Конечно, тут не следует быть голословным, и мы подробно рассмотрим этот вопрос.

    Конфликт чего и чего?

    Само слово «религия» печально знаменито своей неопределенностью. Почти любой учебник по религиоведению начинается с рассказа о том, как трудно дать определение, которое охватывало бы всё, что мы называем этим словом, и не захватывало при этом внешние явления вроде политических идеологий.

    Атеистическая риторика обычно не пытается определять само слово, хуже того, даже не отдает себе отчета в реальности проблемы. Как говорит, например, статья1, посвященная «Гуманистическому манифесту 2000»: «Политические реакционеры и экстремисты легко разыгрывают религиозную карту, используя примитивную психологию, низкий уровень культуры и критического мышления большинства верующих». Кто в данном случае понимается под «верующими»? Нигерийские анимисты или финские лютеране? Синтоисты из Киото или православные из Киева? Большинство – это сколько? Как именно были установлены такие факты, как «примитивная психология, низкий уровень культуры и критического мышления»? И, кстати, что понимается под «примитивной психологией»?

    Атеист, таким образом, часто под видом «религии» воюет с некой невнятной кашей, где в кучу свалены самые разные религиозные традиции и культы. Противоречит ли эта каша науке? Это бессмысленный вопрос. Чтобы мы могли говорить о противоречии – или его отсутствии – мы должны рассматривать конкретную религиозную традицию.

    Например, книга Мормона приписывает жителям доколумбовой Америки использование животных (лошадей, свиней и т.д.) и растений (пшеница, ячмень), которые появились в Новом Свете только после прибытия европейцев, и здесь мы можем говорить о её противоречии нашим знаниям о мире.

    Поэтому, чтобы сделать наше рассмотрение осмысленным, мы должны остановиться на конкретной религии – и это очевидно христианство.

    В конце концов, наука – это феномен именно христианского мира, как, впрочем, и атеизм. Великие – и действительно, безусловно великие – цивилизации Китая или Индии при всех своих достижениях не породили науки, научная революция XVII века вызрела и произошла в глубоко религиозной и именно христианской среде.

    Как мы определяем Христианство? Это вероисповедная традиция, утверждающая, что Бог, единый по существу и троичный в Лицах, Отец, Сын и Святой Дух, сотворил мироздание и человека, и, когда человек отпал от Него в грех, развернул в человеческой истории план спасения, который описан в Библии. Он призвал Авраама, произвёл от него народ и долгие века вёл этот народ к осуществлению его предназначения, исполнившегося, когда в нём явилась Дева Мария, ставшая сверхъестественным образом, без земного отца, Матерью Спасителя, Иисуса Христа, Который, будучи по Божественной сущности Сыном Божьим, стал человеком, одним из нас, во всём подобным нам, кроме греха.

    Через свою жертвенную смерть и Воскресение Христос дарует нам прощение грехов и вечную жизнь, которую мы обретаем через веру, благодаря тем благодатным спасительным средствам, коими наделена основанная и возглавляемая Им Церковь.

    Как мы определяем науку? В русском языке слово «наука» может обозначать как естественные, так и гуманитарные дисциплины. Нападки на христианскую веру делаются от имени, прежде всего, естественных наук, поэтому мы на них и остановимся, и в дальнейшем, говоря о науке, будем иметь в виду именно естественные науки.

    В этом смысле наука есть метод познания материального мира, основанный на повторяющихся наблюдениях и воспроизводимых экспериментах. Если определить её метод одним словом, то это – «воспроизводимость». Мы затронем некоторые другие черты научного метода, а пока остановимся на вопросе о том, что мы могли бы рассматривать как противоречие между наукой и христианством.

    Разумеется, мы можем найти множество примеров того, что такие-то благочестивые христиане не соглашались с такими-то учеными. Как и примеров того, что благочестивые люди не соглашались между собой, и между собой не соглашались ученые. История науки полна теоретических споров, а история христианства полна споров богословских.

    Но, очевидно, такие разногласия на уровне конкретных лиц (или даже общин) ещё нельзя назвать противоречиями между наукой и христианством в целом. Мы могли бы говорить о таком противоречии, если бы наука противоречила собственно догматам христианской веры.

    Предполагаемый исторический конфликт: церковники веками сжигали ученых!

    Одно из фундаментальных верований воинствующих атеистов – убеждение в том, что церковники “веками сжигали ученых”. Как пишет2, например, доктор философских наук, член-корреспондент РАН, А.В. Смирнов, “вклад религии в культуру часто выражался в гонениях на ученых, в сожжении книг и самих ученых, в запрете целых учений и отраслей знания”. Автор, как и другие авторы тех же взглядов, не утруждает себя ни статистикой (сколько именно ученых сожгли церковники), ни конкретными примерами – ведь всякому образованному человеку ясно, что церковники веками сжигали ученых. И за веру в то, что земля круглая, и за другие научные истины.

    Мне трудно сурово порицать их. Я сам вырос в окружении, где это считалось настолько само собой разумеющимся, что никому в голову не приходило проверять. Я хорошо помню книгу “Отцы Тьмы”, где подробно рассказывалось о леденящих душу преступлениях церковников. Правда, потом выяснилось, что государственная пропаганда во многом лгала, лгала и в этом. Но детские впечатления – самые сильные, и страх и отвращение к церковникам, внушенные в октябрятском детстве, многие сохраняют до глубокой старости.

    Что же произойдет, если мы оставим детские страхи и попробуем выяснить, что же было на самом деле – сколько, например, ученых церковники сожгли в ходе вековой борьбы с наукой? В самой атеистической литературе мы находим два имени – Джордано Бруно и Мигеля Сервета. Не очень много для вековой непримиримой борьбы, но рассмотрим эти примеры подробнее.

    Был ли Джордано Бруно ученым, тем более великим? Это спорный вопрос, большинство источников предпочитают обозначать его как “философа” и “мистика”, и в чем состоит его вклад в науку остается не вполне понятным. Его сохранившиеся труды являются оккультными, а никоим образом не научными. Однако что можно утверждать с уверенностью – причины, по которым он был сожжен, не имели отношения к науке. Никто не ставил Бруно в вину каких-либо научных изысканий – причиной обвинения и казни послужили его взгляды относительно Христа, Девы Марии, Таинств, а также его оккультные занятия. Нет ничего хорошего в том, чтобы сжигать людей за какие бы то ни было взгляды, но надо отметить, что взгляды, за которые пострадал Бруно, не имели отношения к науке. Оккультисты, поклонники Гермеса Трисмегиста и тайных искусств ещё могут числить его своим мучеником. Но мучеником науки он не является ни в малейшей степени.

    Мигель Сервет, сожженный в Женеве при Кальвине, в отличие от Бруно, действительно естествоиспытатель и врач. Он впервые в Европе описал малый круг кровообращения. Но и его трудно счесть мучеником науки – он пострадал вовсе не из-за своих научных изысканий. Сам Сервет был фанатично религиозен; именно его религия, а не его научные взгляды, и привела его на костер. Он был осужден из-за своей книги «Восстановление Христианства», в которой отрицал Троичность Бога и вообще высказывал крайне еретические, с точки зрения Жана Кальвина (да и всех остальных), взгляды. Ещё раз скажем: сжигать еретиков – а равно кого бы то ни было вообще – дурно. Но религиозные лжеучителя никак не являются мучениками науки – они являются мучениками соответствующих религиозных учений.

    То есть, как только мы обратимся к истории, а не к атеистической мифологии, оказывается, что никаких “ученых, сожженных церковниками за занятия наукой” просто не было.

    Наука противоречит религиозным догмам?

    Здесь постоянно возникает путаница – мы вновь и вновь слышим о том, что «наука противоречит религиозным догмам», причем, если у человека спросить, каким именно, он затруднится с ответом. Познания наших атеистических критиков в христианской догматике, как правило, оставляют желать много лучшего; их представления о том, во что верят (и верили в прошлом) христиане, являются, по меньшей мере, туманными.

    «Догмами», которые «противоречат науке», в атеистических публикациях могут называть разные вещи. Иногда это просто представления, которых христиане никогда не придерживались, – например, веры в плоскую землю. По интернету ходит множество демотиваторов на тему церковников, которые «сжигали ученых за их веру в то, что земля круглая». На самом деле, представление о шарообразности земли было уже у древних греков, которые заметили, как постепенно исчезают из вида мачты корабля, скрывающегося за горизонтом, и его разделяли образованные люди средневековья. Представление о том, что средневековые христиане верили в плоскую землю, набирает популярность между 1870 и 1920 годами и носит сатирический характер. У его истоков стоят такие авторы, как Джон Уильям Дрейпер и Эндрю Диксон Уайт. Оба пламенных противника христианства, закладывая в своих сочинениях основы мифа о «конфликте науки и религии», мало заботились об исторической достоверности своих построений. Христианин может несколько удивиться, узнав, какие «догмы» ему приписывает атеистическая публицистика.

    Другой вид «догм» – представления, которых люди в христианской Европе придерживались, но которые не являются частью собственно христианской догматики. Например, в средние века люди верили в существование в далеких странах драконов или людей с песьими головами. Разумеется, эти представления оказались ошибочными. Но это никак не догмы. Это просто ошибочные представления о мире. Как ошибочными были, например, представления образованных людей XVIII века о самозарождении мышей в соломе. Но они были именно научными в том смысле, что отражали представления людей того времени о природном мире.

    Научным было и представление о том, что земля находится в центре Солнечной системы. Оно восходило к великому языческому астроному Клавдию Птолемею и отражало естественный взгляд земного наблюдателя. “Дело Галилея”, когда римская инквизиция заставила ученого отречься от его гелиоцентрических взглядов, было несомненно ошибкой инквизиции, которая необдуманно канонизировала научные взгляды того времени, но именно ошибкой конкретных людей, а не конфликтом науки с “религиозными догмами”. Против собственно догматики Галилей ничем не погрешил. Что ещё имеют в виду, говоря о «конфликте между наукой и религией»?

    Предполагаемый конфликт на уровне метода

    Иногда говорят о том, что между наукой и верой существует конфликт на уровне метода, – ученый не может «допустить Божью ногу в дверь», как выразился американский биолог Ричард Левонтин. Вот его точка3 зрения, которая отражает позицию многих атеистов:

    «Наша готовность принимать научные утверждения, идущие против здравого смысла – это ключ к пониманию реальной борьбы между наукой и сверхъестественным. Мы стоим на стороне науки несмотря на жалкую абсурдность некоторых из её конструктов, несмотря на её неспособность исполнить многие из её экстравагантных обещаний здоровья и жизни, несмотря на терпимость научного сообщества к непроверяемым объяснениям, потому что мы имеем всё определяющую принципиальную приверженность – приверженность к материализму.

    Это не научные методы и институции как-то убеждают нас принять материалистические объяснения окружающих явлений, но, напротив, наша априорная приверженность материалистической причинности заставляет нас создавать такой аппарат исследования и набор концепций, который порождает материалистические объяснения, не важно, насколько контринтуитивными или загадочными они покажутся посторонним. Более того, этот материализм абсолютен, потому что мы не можем допустить и ноги Божьей в двери».

    Эта цитата нередко приводится как пример ожесточенного упорства безбожника, которого устроит всё что угодно, кроме признания очевидного – мир сотворен Богом. Но нам стоит постараться понять эту позицию.

    Наука действительно исходит из методологического натурализма, то есть действует в рамках представления о природе, как о замкнутой системе причинно-следственных связей. Любое событие в этой системе должно объясняться предыдущими состояниями системы и неизменными законами природы. Наука не может апеллировать к сверхъестественному вмешательству по той очевидной причине, что такое вмешательство не является воспроизводимым, его невозможно пронаблюдать в предсказанный час или воспроизвести в лаборатории. Поэтому те причины событий, которые она ищет, могут носить только естественный характер. Таков уж её метод.

    Ученый в своей лаборатории не может ставить экспериментов над Богом и ангелами; он имеет дело с материей и безличными законами, по которым она изменяется.

    Путаница, в которую впадают атеисты, – это путаница между методологическим и метафизическим натурализмом. Методологический говорит о том, что есть ли что-то за пределами материального мира или нет, наука этим не занимается. Это не её область, её метод здесь неприменим. Метафизический утверждает, что за пределами материи ничего нет – реальность полностью сводится к той замкнутой системе причинно-следственных связей, управляемых безличными и неизменными законами, которую исследует наука.

    Метафизический натурализм никак не следует из методологического. Из «наука этим не занимается» – никак не вытекает «этого не существует».

    Вере в сверхъестественное противостоит не наука, а сциентизм – представление о том, что наука является единственным источником подлинного знания о мире. Это представление подразумевается – или провозглашается открыто – в атеистической публицистике, как что-то само собой разумеющееся и не требующее обоснования. «Ненаучное» считается синонимом «неистинного», «суеверного» или «иррационального»; и если наука не ответила на какие-то вопросы, то непременно ответит в будущем. Сциентизм, однако, вовсе не является чем-то само собой разумеющимся или хотя бы обоснованным.

    Далеко не все ученые – сциентисты, и, тем более, не все сциентисты – ученые. Философская несостоятельность сциентизма становится очевидной, как только мы к нему присмотримся. Сциентизм противоречит сам себе (тезис «научное знание есть единственное подлинное знание» не может быть обоснован научно) и игнорирует – или просто объявляет иллюзорными – виды знания, которые не являются научными, например, наше знание других людей (Петр – мой верный друг), эстетических (Бах – великий композитор) или нравственных (невинных людей убивать нельзя) истин.

    Верующие ученые – а европейская наука создана верующими христианами – отлично совмещали и совмещают занятия наукой с верой в Бога; более того, именно вера в упорядоченность мироздания, в стоящий за ним творческий Логос лежит в основании науки.

    Таким образом, вера в то, что наука противоречит христианской вере на уровне метода, основана на весьма очевидной ошибке. Научный метод, действительно, исключает сверхъестественное, но не в смысле «делает невозможным», а в смысле «не рассматривает».

    Проявлением этого недоразумения является и фраза «чудеса противоречат науке». Чудеса есть явления невоспроизводимые – и как таковые они просто лежат за пределами научного метода. Наука не опровергает и не подтверждает их – они просто находятся вне её поля зрения.